Анатолий Ульянов
RSS Анатолий Ульянов

Моя подруга Катя Кокорина учит детей в школе для беженцев. Как-то раз она пересказывала чеченской девочке сюжет «Ромео и Джульетты»: мол, парень и девушка любят друг друга, но их семьи враждуют… И вдруг по взгляду девочки поняла, что та слушает не книжную сказку, а понятную жизненную историю.

- Раньше все село было, как родные, все были заодно ― а теперь соседу своему не доверяешь. Тот за тех, этот за других. Во вторую войну это началось. Наш сосед стал масхадовским командиром, папаху нацепил, маузер на боку. А мой брат был замглавы российской администрации. В один день пришли боевики, убили его ― Рамзан замоклает, глядя в окно, на лице появляется сдержанно-спокойное выражение ― глубокого старого оскорбления, с которым он давно привык жить, которого не стесняется и никогда не простит.
- Вы знаете, кто это сделал?
- Примерно знаем, точно пока нет - они же были в масках. Но мы узнаем.
- Как?
Рамзан спокойно улыбается:
- Ну, это долгая работа, выясняем потихоньку. Кто-то, ведь, из местных их привел, кому-то из командиров они потом доложили. Наводчика мы знаем, но его уже убили, к сожалению.
- А то бы вы что с ним сделали?
- Ничего, просто бы рассказал нам, кто брата убил. У нас такого нет, чтобы соучастникам мстить. Только «кюг бехке», так у нас говорят - тому, чья рука стреляла.
- А если он уже погиб?
- Тогда его братьям, детям.
- Вы их... не простите?
- Клянусь Аллахом, не прощу!
- Но они ведь не виноваты...
- Как не виноваты? А кто за него отвечает, если не семья? Иначе они должны были придти в мечеть в пятницу и объявить всем: «Он нас не слушается, мы за его дела не отвечаем.» (Чечня, рассказ водителя из Гехи.)

- Мой дальний родственник после второй войны купил машину и стал таксовать. Он вообще был больной человек, инвалид. Недолго проработал, где-то полгода ― и пропал. Через пару недель его нашли убитым в лесу, на трассе. Родственники стали искать машину через знакомых ментов ― и нашли в Ингушетии. Приехали к этому ингушу и сказали: так и так, человека убили, машину угнали. Скажи, пожалуйста, у кого ты ее купил, иначе все претензии будут к тебе. А претензии ― это значит кровная месть. Он выдал двух ребят из Закан-Юрта. Наши послали к их семьям гонцов, сказали: выдайте нам этих людей. Те попросили подождать, провели собственное расследование - выяснили, что все правда. Надо просить о прощении - а случай безнадежный: убитый был инвалидом, у него осталась семья, убили ради наживы, бросили тело в лесу. Такое никогда не простят. Ну, тем не менее, послали гонцов ― хотя бы, чтобы семью простили. У нас это обычно первый этап: договориться, чтобы на родственников месть не распространялась.

Наши стали думать, кто их будет представлять, - и попросили не очень близкого родственника, двоюродного, дядю Борю. Его на самом деле Бексултан зовут, но все называют дядя Боря. Он такой очень тихий человек, сдержанный. Он подумал и говорит: я готов, только если вы пообещаете, что примете мое решение. Они согласились. Ну и пришла делегация - огромная, не меньше тысячи человек. Тут часто важен эффект: чем больше людей придет просить, тем труднее отказать. Обычно заранее уже есть какая-то договоренность – но решение принимается, когда приходят просить. Приезжают очень рано, на заре, там сотни машин бывают - оставляют их где-нибудь поодаль и огромной толпой идут к дому убитого. Убийцу несут на носилках, в саван завернутого ― словно он уже умер. Он с момента убийства не должен бриться, стричься - должен показать, что он не живет, а кается. Маленькая делегация идет во двор убитого. Там старики той семьи, другие уважаемые старики и мулла.
Ну, вот они пришли и говорят: «Мы не можем просить вас о снисхождении, мы не можем вам даже в глаза смотреть. Тому, что они сделали, нет оправдания. Вы можете их убить, это ваше право, вот они. Но вернет ли это убитого? Будет ли польза от того, что они умрут, ― вам решать». Как-то очень это было проникновенно. Дядя Боря сказал, что ему надо подумать, ушел в другую комнату, потом пришел и сказал: «Мы не хотим крови и прощаем ваших сыновей, но с условием, что они станут хорошими людьми. Мы будем узнавать о них ― и если вы воспримете наше прощение как уступку, если они не исправятся, мы их сразу убьем и будем веками враждовать...»
Наша семья была очень недовольна. Потому что, если родственники простили без оснований, им могут сказать: вы слабаки, не смогли за своего отомстить. Это большой позор. Но делать было нечего, обратно прощения не возьмешь. Поехали в Закан-Юрт, в мечеть, объявили всем о решении. И потом раз в три-четыре месяца узнавали через знакомых, как дела у тех парней. И действительно, они оба поменяли жизнь, стали ходить в мечеть, устроились на работу, один женился. Это, конечно, была необычная история, думаю, ее будут помнить... (Шахман, юрист из Грозного)

- У нас была кровная месть еще с Казахстана, но это как-то вяло тянулось. А в 80-х в нашей семье выросли несколько горячих парней, в том числе я — и та семья забеспокоилась, стали к нам присылать стариков. А мы их обратно отсылали, не хотели мириться — ну, мы же крутые.
И вот однажды они нас все-таки поймали. Приехали в пять утра, чтобы мы разбежаться не успели. Смотрим — на улице толпа человек пятьсот. Сестра говорит: «Прячьтесь!». Зашли старики во двор, выволокли нас, окружили — и давай костылями бить, и больно так: «Мирись давай, сукин сын!» Ну и заставили.
В 80-х я много судился. Я же был бандитом в России, очень богатый был. А где деньги — там и суд. Я-то там обычно молчал в сторонке, старики говорили. Они говорят медленно, вежливо, обе стороны упражняются в любезностях: «Мы вам не хотели хлопот создать. Простите, мы не вытерпели, не пошли на это... - Да нет, что вы, нам чужого не надо...» Я хочу что-то вставить, но мне говорят - «Замолчи!»
Эти старики, которые умеют судить по адатам, они дома почти не живут. Только с одного суда приехал — сразу на другой зовут. Так они по всей Чечне и мотаются. Суды эти неделями длятся, пока все не договорятся. Но сейчас мало судятся, потому что стариков после войны мало стало... (Ахмет, строитель из Серноводской)

- Я с кровной местью лично только раз сталкивался. Мои племянники охраняли склад, у них были автоматы. А два молодых парня полезли воровать рис. Ну и мой племянник, тоже молодой пацан, выстрелил в темноту, наугад — попал одному в живот. Притащили ко мне, я поставил капельницу, повез в больницу. Пока ехали, искали хирурга, уговаривали его — парень умер. Долго нас не прощали: там братья и мать были согласны, не хотели воевать, а дядя — ни в какую. Хоть он по глупости своей погиб — все равно мы виноваты. Много раз ездили просить, один раз даже арабов каких-то с собой привезли, для эффекта. Настоящих, в белых одеждах — где они их взяли, не знаю. Ну, простил он в конце концов.
На самом деле, когда бываешь на примирениях ― это очень трогает. Приходят большой толпой, несут убийцу, завернутого в саван, выходит мать убитого, бреет его в знак прощения. Или встречаются в поле ― все мужчины этих семей, старики приводят убийцу с закрытым лицом (обычно в армейском плаще с капюшоном), потому что ему стыдно смотреть в глаза родственникам жертвы. Отец убитого говорит, что прощает, снимают капюшон, читают молитвы, все жмут друг другу руки (если хотя бы один пацан не пожмет ― примирения нет). Когда видишь это, оно всегда очень трогает. Понимаешь, что происходит что-то важное, прощение, две семьи больше не враждуют. (Хасан, фельдшер из Гудермеса)

В Чечне и Ингушетии все могут что-то такое рассказать. Почти каждый мужчина каким-то боком соприкасался с кровной местью ― слышал от родственников, соседей, ходил на примирения. Обычный чеченец гораздо чаще сталкивался с этой практикой, чем обычный русский с официальным судопроизводством. В последние годы кровная месть стала пиар-феноменом ― на нее ссылаются, когда хотят объяснить любое кавказское убийство. При этом кровная месть остается вещью в себе. Но как все это на самом деле устроено? Что такое кровная месть - по традиции и в реальных современных обстоятельствах?

Большая часть Чечни ― это плоская равнина, разрезанная волнистыми хребтами предгорий, уставленная большими плоскими селами, каждое название отзывается эхом еще не забытых военных сводок. Маленькие белые мечети - вылитые русские церквухи с полумесяцем на куполе. Да и вообще, похоже на Россию, только дома больше и лучше. При въезде в села ― арки с портретами Кадыровых.
На перекрестках ― рослые автоматчики в масках. Когда маска заглядывает в маршрутку и обводит пассажиров жестким серым взглядом ― страшно. По дорогам ездят БТРы, на которые уже никто не обращает внимания, по сторонам тут и там ― линялые палатки армейских баз. Мешки с песком, колючка, российские флажки. Чечня набита войсками, но эти два мира сейчас почти никак не соприкасаются.
- Сколько они тут народу в ямах держали... - говорит таксист, и я поражаюсь силе ненависти в его интонации.

Мы с местными «мемориальцами» едем в горы - составлять базу данных пропавших людей. Горы начинаются резко ― просто стоят на равнине. Сразу оказываешься в узком ущельи, над которым высится древняя сторожевая башня. По бокам - высокие лесистые горы, внизу бежит Аргун, пахнущий серой. Тысячелетиями ущелье было неприступно.
- Тут боевики колонны зажимали: подобьют первую и последнюю машину и расстреливали.
Теперь на каждом повороте ― обложенный мешками блиндаж с пулеметом. Треплется синяя пленка, укрывающая от дождя, вьется дымок буржуйки, солдаты колют дрова. Навстречу попадается шеренга саперов с миноискателями, за ними медленно едет БТР ― ежедневный обход дороги. До Шатоя дорога просто нашпигована войсками и техникой. Ощетинившаяся, серая, страшная машина войны.

Но внезапно узкое ущелье распахивается ― и мы оказываемся невероятной горной долине, усеянной пятнами аулов. Над центральным перекрестком Шатоя, у базара, висит растяжка МЫ БЛАГОДАРНЫ ТЕБЕ ЗА ВСЕ! Без адресата – но имеется в виду, конечно, Рамзан, а не Аллах.

Мы едем выше, виды становятся все невероятнее, по сторонам раскиданы старые аулы. И ни одного военного - как отрезало. Это уже вотчина боевиков – хоть их и не видно, военные сюда без нужды не ездят. Народу в аулах мало ― и чем выше, тем меньше. В первую войну люди сюда убегали с равнины, а во вторую наоборот. Стремясь лишить боевиков социальной базы, федералы выжимали людей с гор: устраивали зачистки, взрывали покинутые дома, расстреливали скотину, пропадали люди. На несколько лет древние аулы вообще опустели – но потихоньку народ возвращается.
По дороге заезжаем в пару домов, «мемориальцы» расспрашивают про обстоятельства похищений. Наконец приезжаем в крохотный аул Дай, забравшийся высоко-высоко на хребет огромного утеса. Старые деревянные сакли, маленькая мечеть над пропастью, древнее кладбище с грубыми доисламскими надгробиями. Старуха, у которой мы спрашиваем дорогу, просит зайти в дом поесть ― горский этикет. Здесь, среди ветхих домов и надежных могил, на фоне огромных белых вершин чувствуется размер человеческой жизни: она маленькая и короткая, вот она вся на ладони. И тут я начинаю понимать устройство этого общества.

Как известно, у вайнахов никогда не было князей и вообще социальной иерархии. Существовавший тут строй описывают как «родовая анархия», «родовая демократия» и т.п. Люди жили в горных аулах родовыми общинами, большими семьями. Каждый род ― по сути отдельный народ. Никто не был важен для человека из общины, кроме ее жителей. Собственно, человек и мыслил себя прежде всего в категориях рода, семьи, а не отдельной личности. Люди в горах чувствуют, что человеческая жизнь ― короткий миг среди этих вечных громад. Но деревня, прилепившаяся к скале, может жить долго. Главное не человек, а община, семья - потому что она дает жизнь людям.
Поэтому отношение человека к себе тут не такое, как у нас. Человек видит себя воплощением рода и привык себя уважать в этом качестве. Его нельзя было заставить подчиняться чьей-либо власти, кроме власти отца, деда, старшего брата. Поэтому каждый род, каждый аул ― сам за себя. Победить его трудно ― при приближении врага мужчины уходили в горы, а ночью являлись в село и резали захватчиков. Российская армия с вертолетами, пеленгаторами, военной разведкой, тренированным в горах спецназом до сих пор не может справиться с тысячью боевиков ― что говорить про старые времена. Веками ни одному царю не удавалось покорить эти места. Вокруг уже четыре тысячи лет назад возникли государства, строившиеся на насилии, но бывшие залогом безопасности. Здесь государства никогда не было.
Отношения между родами ― это вооруженный паритет. Редкая семья будет рисковать миром с соседями ради пары баранов. Горцы знали, что, ради порядка в мире, ничего нельзя прощать. Даже на украденную курицу нельзя просто махнуть рукой ― потому что нельзя позволять кому-либо оскорбить твой род. Иначе законы гор рухнут. Простить можно ― только если договорятся старики. Если между семьями или родами возникал конфликт, старейшины из двух аулов звали стариков из соседних сел и устраивали суд, кхел. Конфликт между людьми - это автоматически конфликт между родами. У горцев не было полиции и тюрем ― суд, длился до согласия сторон, порой неделями и месяцами. Законы у горцев сложные и умные, в них впитан опыт тысячелетий. Знание законов ― признак достойного мужчины, кьонаха. До сих пор на судах старики вспоминают примеры, бывшие сто и двести лет назад.

Но есть вещь, о которой очень сложно договориться, которую прощают редко ― человеческая кровь. Если кто-то убил человека из аула, убийца должен быть убит. Это основа горских законов. Это и только это защищает человеческую жизнь. Родные убитого обязаны отомстить, вся деревня будет ждать от родных убитого, чтобы они заплатили за его жизнь. Его братья, дети и родители не смогут жить спокойно, пока не отдадут этот долг.
Надо понимать, что на Кавказе нет морального запрета на убийство. Оно сакрально не табуировано. За дело убить можно. Это вовсе не значит, что мораль и нравственность тут ниже ― просто другое отношение к смерти. Хорошо воспитанный вайнах с детства знает, что в сложных случаях ему придется вести себя так, как предписано традицией. Надо убить ― придется убить, что бы он ни чувствовал, и чем бы это ни грозило, - значит такая судьба.

В сопровождении «мемориальцев» я езжу по Ингушетии и Чечне. Мы ищем стариков-мирителей. Их все знают, найти не сложно, но с незнакомым человеком говорить они не хотят. Тысячу раз извинившись, несколько стариков, нам отказывают: «Я давно этим не занимался, уже ничего не помню, да и трудно мне говорить, здоровье уже не то...» Кровная месть и вообще взаимоотношения семей - дело частное. В советские годы вся традиционная вайнахская жизнь была подпольной, за кровную месть давали 15 лет. Потом все поменялось, но все равно говорить о таких вещах публично не принято. Во-первых, есть что-то вроде тайны следствия: никто не хочет рисковать своей репутацией - дескать, он распускает слухи. Во-вторых, все, что связано с кровью, опасно ― неизвестно, как отзовутся твои слова. Чем меньше будут знать посторонние, тем лучше.

Но, в конце концов, мне везет: два старика-мирителя (один в Ингушетии, другой в Чечне), на которых мы выходим через знакомых, все-таки соглашаются поговорить. Оба они очень уважаемые люди и крутые профессионалы ― если можно так выразиться. На мирителей, естественно, нигде не учат - все из опыта. Причем длинной эта карьера быть не может, поскольку начинается после семидесяти. Вообще 70-80 лет для уважаемого человека в этих местах ― один из пиков жизненной активности. Если у старика репутация хорошего мирителя, все время приезжают люди, просят помочь. Работа эта абсолютно бесплатная, но старцы ее безропотно выполняют, поскольку это самое богоугодное дело (народ тут очень верующий).

0
711
Комментарии
Комментарии загружаются. Пожалуйста, подождите