Анатолий Ульянов
RSS Анатолий Ульянов

Назрань. Зайдя во двор, я вижу двух стариков при параде ― высокие папахи, сапоги, жилетки, лапсердаки. Макшарип Султыгов - живой коренастый дед, похожий на Евгения Леонова, рядом какой-то его коллега – тоже писаный аксакал. У ворот их ждет блестящий черный BMW и учтивый молодой человек в дорогом костюме.
- Извини, Шура, - говорит Макшарип, - сегодня не получится, видишь, увозят нас.
На следующий день я таки застаю его дома - старик в рабочей одежде чинит забор. Человек он простой, веселый, тяжеловатые движения старого крестьянина ― всю жизнь Макшарип был водителем в колхозе. Взгляд очень проницательный. (Еще, к слову, Макшарип известен тем, что у него девятнадцать детей.)
- Ну что тебе сказать? Мириться надо, прощать надо. Аллах сказал: это самое доброе дело, человека простить. На том свете больше всего значит.
- Расскажите про какой-нибудь случай, фамилии мне не важны.
- Ну, например, вот тут в Ачалуках - Аушевы стрелялись с Бековыми, из-за заправки. В кафе на рынке стали выяснять отношения, Бековы стали стрелять, Аушевы отстреливались - двух Аушевых застрелили, трех Бековых и одного Келоева, случайно. Аушевы нас попросили ― мы поехали мирить. Очень тяжело было, двадцать восемь раз ездили - не хотели прощать. Потому что Аушевы купили судмедэкспертов ― те написали, что это Бековы убили Келоева. Келоевым же тоже надо кровную месть кому-то объявлять. Бековы говорят: экспертиза поддельная, а Аушевы говорят: мы не убивали. Стали просить своего дядю, уважаемого человека, чтобы он дал за них клятву на Коране. Он долго не хотел давать ― он же не знает, как было, - но все-таки дал клятву.
- Что это значит?
- Ну, что они Келоева не убивали. Раз поклялся на Коране, значит правда так.
- А соврать не может?
- Кто будет такую клятву ложно давать? Это страшный грех. Нет, бывает такие, кто ложно клянется или не знает точно ― но тогда та сторона скажет: мы твою клятву не примем. Бывает и такое.
- И что?
- Ну, вот слушай. Двадцать семь раз ездили - уже почти согласились. Сидели у Бековых за хорошим столом, говорили, и тут один из наших стариков одно слово про Келоева сказал ― и все сорвалось! Бековы рассердились, сказали: не будем мириться. Вышли мы, я говорю: «Все, я больше к ним ездить не буду! Кто тебя за язык тянул?!» Потому что никогда нельзя обвинять, против говорить. Надо просто просить ради Аллаха и все.
- Даже если они сами были виноваты?
- Никогда нельзя убийцу оправдывать, люди только упрутся. Слово поперек нельзя! Надо тихо просить, смиренно, словно они правы. Главное, чтобы помирились. Надо говорить: судьба такой, судьба его жизнь унес. Судьба есть судьба: если Аллах решил человека забрать - дольше на один секунд жить не будет... Ну и снова позвали нас к Бековым, я не хотел ехать ― но поехал. Приехали, попросили ― и помирились. На двадцать восьмой раз! Аушевы хотели еще что-то за заправку говорить - я им говорю: «Чтобы слова одного про эту заправку не слышал!!! Помирились и все, забыли!» Раньше надо было к нам с этим идти ― все живы были бы.
- Часто вас прогоняют?
- По сто раз ходят, извиняются. Тут ― Макшарип смеется ― случай был в Троицкой, у одного отца убили. Он не хотел прощать кровь отца - ни за что. Раза три к нему ездили, он рассердился: «Если еще раз просить придете - клянусь Аллахом, расстреляю!» Ну, а те же родственники просят. Что делать, поехали все-таки. Заходим во двор, он увидел, с ружьем выскочил: «Убью!» А у нас старик был, старший, он ему говорит: «Эй, подожди! Я к тебе не ездил, в меня не целься! Этих двоих убивай». Тот постоял-постоял, улыбнулся, покачал головой и пошел. И простил!

- А почему люди не хотят прощать?

Сложно будет, если слабость проявишь. Упрекнут: ты не мужчина. Кровника прощает, кровник ходит вокруг него, не скрывается. Он тогда недостоин внимания, его перестанут замечать, родственники будут стыдиться.
- А вас не пытаются подкупить?
- Было один раз. Уже помирили ― пришли ко мне, принесли 700 долларов ― нас семь стариков ходило, по сто долларов на брата. Я говорю: «Как вы смели прийти на мой двор с этими деньгами?!» Пришлось в мечети в пятницу сказать всем, прилюдно: нам хотели дать денег, вот этот конверт, мы его возвращаем. Большой грех за такие вещи деньги брать. За убитого обычно тоже штраф не берут ― хоть Коран и разрешает. Люди боятся, что им скажут: вы мертвым торгуете. Но, если сироты остались, тогда мы сами настаиваем, чтобы они приняли штраф. Ничего в этом плохого нет.
- Большой штраф?
- По Корану сто верблюдов полагается, но у нас верблюдов нет. Десять тысяч долларов, сорок тысяч - кто сколько может. А бывает, что семья убийцы кормит их, пока не вырастут.
- Как вы этому всему учились?
- От других. Когда стали меня звать, лет десять назад, я сначала слушал, смотрел. Потом постепенно стал сам понимать, как говорить.
- А почему люди ссорятся?
- Часто вражда случается из-за пустяка, часто. Тот ему сказал, этот ответил. Было такое, что за курицу двести лет воевали. Вот недавно простили кровную месть Оздоевым: на танцах в лезгинке паренек дотронулся до девушки. Ее брат дал ему пощечину. Тот побежал домой, взял ружье, пришел назад, выстрелил, промазал ― убил его племянника, тоже пацана. Пятьдесят лет назад это было, уже умерли эти ребята, а семьи все враждовали ― вот недавно помирились. Или вот недавно двадцать девятого года убийство простили ― Евлоевы и Чемурзиевы друг-друга за лошадей постреляли.
- А как же нынешние убийства, боевики, милиционеры?
- Этих нету. Там беспредел, там мы ничего сделать не можем…

Второй миритель тоже очень колоритный, хотя совсем другой. Магомед Исраилов (имя изменено) - грозненский интеллигент, худой старик благородной внешности. Он профессор, специалист по вайнахским адатам ― а заодно миритель. Удачное сочетание теории с практикой.
- Ну что вам сказать? Изначально кровная месть ― это институция, направленная против несправедливости, против силы. Она сакрально узаконена: никого нельзя убить безнаказанно, справедливость должна быть восстановлена. Это не жестокость, классическая кровная месть ее не приемлет. По адатам нельзя убивать жестоко, как-то унижать жертву. Немыслимо грабить убитого. Нельзя использовать других людей, тем более власть. Скажем, как это сейчас бывает, ради мести донести на человека. Только два человека лицом к лицу. Неприкосновенны женщины, дети, «развязанные» старики. В 14 лет мальчишка надевает пояс с кинжалом, становится мужчиной, в 70 развязывает пояс - после этого его трогать нельзя. В старину нельзя было даже убить безоружного: человек снял пояс, положил оружие ― все. Короче, в наших традициях отношение к крови было очень осторожным.
- А родственников убийцы убивать можно?
- Ну, вообще, есть принцип «кюг бехке». Правда, в горных обществах это более брутально. Например, у мелхетинцев так принято: у них убили кого-то, а они убийцу убивать не станут: мол, нам этот пес не нужен, а выберут из его рода самого хорошего, достойного ― и его убьют. Но это, конечно, дикость. В норме убивают убийцу, а если он умер, кого-то из ближайших родственников. Обычно стараются сравнять счет: если у нас убито трое, то и у них троих убить. После этого семьи обычно идут на примирение. Часто месть надолго откладывают, так что она падает на детей. По адату так делать нельзя, но в советские годы за кровную месть пятнадцать лет давали, больше, чем за умышленное убийство, ― поэтому семьи ждали. А в 90-е сразу стали мстить по старым убийствам, что еще с Казахстана остались. Многие люди оттуда долго не возвращались именно поэтому - ждали, когда кровники простят.
Сейчас, к сожалению, все очень нарушено. Например, у меня один знакомый убил свою жену - непонятно почему. Он очень мучился, уехал. И хотя было ясно, что для него это трагедия, ее братья не простили - и через несколько лет убили его брата. Или, допустим, во время первой войны боевик увез девушку. Потом он был ранен, стал мирным человеком, у них появились дети. Но ее брату, 14-летнему пацану кто-то сказал: вы не мужчины, над вами совершили насилие, а вы стерпели. Он пошел в соседнюю деревню и убил его брата-подростка. Но это беспредел, такое все осуждают. Есть люди и семьи, которые придерживаются старых представлений о чести, а есть люди без корней, нувориши, те, кто любит власть. У нас есть пословица: «Лучше быть врагом достойного человека, чем другом недостойного». К сожалению, в нашем мире все стало эрзацем: теперь убивает тот, кто силен.

- Когда кровь прощают, а когда нет?

- Ну вот, когда машина собьет, как правило, прощают. Особенно, если водитель не виноват, не был пьяный. Но очень важно, как себя человек повел. Если он подобрал жертву, повез в больницу, позвонил родственникам ― одно дело. А если уехал ― совсем другое. Когда человек проявил неуважение к погибшему ― это самые трудные случаи, очень сложно добиться прощения. Невнимание к телу, издевательство над телом, беспричинное убийство, убийство ребенка, женщины, старика ― почти нет шансов. Если люди ведут себя нормально ― гораздо легче. Например, если это односельчане, семья убийцы должна сразу выехать, чтобы не мозолить глаза. Это хороший тон, проявление понимания. Люди несут убытки, признают свою вину - потом присылают гонцов, просят о прощении. А если человек убил и никуда не уезжает, ходит нагло ― кто его простит?
- А семья всегда защищает убийцу?
- Обычно да. Ну, бывают запредельные случаи, когда семья выдает. Например, один парень изнасиловал старуху и пытался задушить, но не додушил. Родственники привели его, спросили: «Вы эту свинью зарежете или мы сами зарежем?» Те из уважения к ним простили ― но родственники его искалечили. Самое трудное это убийство или издевательство над женщинами и детьми - тогда вина падает на всех.
- А как вы их вообще мирите?
- Во-первых, надо все скурпулезно изучить, подумать. Когда приходим, говорит в основном мулла. Они обычно хорошо говорят: Коран очень тренирует риторику. Он говорит, что прощение ― это жертва Аллаху, Он хочет от нас именно этого, это важнее, чем месть. Говорит, что ничего не происходит помимо воли Господа, это судьба - вера в предопределение очень важна в исламе. А я на подспорье, я-то не из речистых. Обычно говоришь, как это решалось раньше, вспоминаешь достойных предков из обеих семей, как они повели себя в каких-то ситуациях, призываешь людей быть на высоте, решить вопрос миром.
- А про суть конфликта, смягчающие обстоятельства, вину убитого, если она есть? Или правду лучше не говорить?
- Да нет, бывает, что все прямо говоришь. Был, например, тут случай: один парень приставал к другому, оскорблял его, года полтора, наверное, - все это видели. В конце концов, тот его убил. А там такая семья была, нувориши, к власти близко. Ну, и примиренческая группа решила, что нужен эффект. Пришли человек триста, принесли убийцу на носилках в саване, встали на колени, женщины сняли платки ― а те не выходят. Ну, это позор, нельзя же так. Наш глава разозлился, пошел к ним и говорит: «Ваш пес убит - и поделом! Раньше бы вас выселили оптом и не позволили нитку с собой взять. Вы сейчас у власти, вас не выселишь ― но ни одна девушка не выйдет за вас замуж, ни на одни похороны люди не придут, никто не зайдет попробовать ваш хлеб. А если кто-то из той семьи пострадает ― я буду вашим кровником!» Тогда выскочила старуха-мать и стала своих мужчин костылем бить, ругать: «Я вас предупреждала, что эта сволочь что-то сделает, вы не мужчины, я вас прокляну!» И говорит ему: «У нас не оказалась мужчин, чтобы удовлетворить вашу просьбу. Я прощаю. Дайте мне бритву - я его побрею» (надо убийце сбрить три клока волос в знак прощения). Тут ее правнук, подросток подошел, говорит: «Баба, можно мне? Я молчал, не мог им противоречить, но можно я побрею? А то позор будет...»
- А на какие-то другие тяжбы вас зовут? Имущественные конфликты, воровство?
- Бывает, но мало. В основном такие вещи сейчас судят по шариату, это проще. По адатам судят в селах, в основном мелкие конфликты. Ну, скажем, пацаны украли у кого-то женские платки красивые. По адатам полагается сложная система штрафов: за само воровство, за оскорбление очага, за то, что порог пересек. Если ты с краденым шел по деревне ― штраф деревне и каждому кварталу, по которому пронес. За те платки отдали 2 камаза гравия для сельсовета, 12 тысяч в мечеть для неимущих, 3 костюма и 5 платков тем, у кого украли. Вообще, раньше по адатам почти все, вплоть до убийства решалось штрафами. Штрафы были огромные. Украдешь коня ― до семи коней придется отдать. Жалко, что сейчас мало по адатам судят, ведь воруют обычно не малоимущие.
- А в обычные, российские суды люди не идут?
- Ну а кто туда пойдет? Если ты знаешь, что они два года будут тянуть, брать взятки, а в результате ничего не решат. Вон в Казбекском районе Дагестана, например, за всю советскую власть было шесть уголовных дел ― да и те были инспирированы для видимости. Де-факто у нас сосуществуют три правовые системы ― адаты, шариат и российское законодательство. Адаты и шариат легитимнее в глазах населения. Но адаты предполагают коллективную ответственность, а шариат ― личную. Поскольку старая общественная структура нарушена, все большую роль приобретает шариат. Лично мне это печально: адаты тоньше...

Назрань. В центре города, на Назрановском Кругу, я вижу группу людей в масках, проверяющих машины. Вид у них страшноватый. Спрашиваю своего друга Ахмета, что это.
- Просто проверка, может выловят что-то. Тут же развит угонный бизнес. У нас есть такая суфийская секта, очень дружная, баталхажинцы – вот они занимаются.
- А почему в масках?
- От кровной мести. Вдруг кого-то задержат, начнется стрельба, убьют.
- Слушай, все месть да месть, а прокуратура-то что? У вас вообще за убийства сажают?
- Редко, обычно мстят. Во всяком случае, чтобы за ответное убийство посадили, я такого не слышал - в прокуратуре же тоже ингуши сидят. А так бывает, что человек отсидел, пришел ― и кровники его убили. Сидел, не сидел ― не считается.
Вечером, сидя за столом у Ахмета, мы слышим автоматную стрельбу. На секунду семья замолкает, прислушивается и спокойно продолжает разговор.

Спрашиваю местных правозащитников, в каких  отношениях находятся война и  кровная месть.

- Они подпитывают друг друга, - говорит Магомед Муцольгов, - Скажем, при Зязикове за место в милиции надо было взятку давать. Но если у тебя брата убили, тебя автоматически брали на его место: вот тебе оружие, отомсти. И у боевиков тоже самое. Вот 16 декабря взорвали родственников Макшарипа Аушева (очередной лидер ингушской оппозиции, недавно убитый силовиками). Машину с его беременной вдовой, Фатимой, ее матерью и двумя братьями остановили на посту ДПС, у развилки на Магас, попросили всех выйти, проверили багажник и отпустили. Машина отъехала двести метров и взорвалась. Фатима чудом выжила, а мать и оба брата погибли. А на следующий день ее третий брат, Батыр Джаниев, 23-летний парень, взорвал себя на жигулях у другого поста ДПС, ранил двадцать милиционеров. Причем накануне он поехал в Питер, на сессию, вернулся с дороги - и, видимо, прямо после похорон кто-то к нему подошел и дал ключи от машины. Вот это страшно, раньше такого не было…

А случаев, когда в лес из мести уходят, масса. Помнишь, была история в Центр-Камазе, когда боевики себя в доме взорвали и много милиционеров погибло? Одним из боевиков был Хасан Муталиев. А мы этого Хасана знаем – три года назад он к нам приходил, у него убили брата. Как обычно: приехали «залетные» силовики, обыскали дом, вывели парня во двор и стали бить. Он вырвался, побежал ― его застрелили на глазах у семьи. Хасан везде ходил, писал заявления, ничего не добился - и пошел в боевики. Или была яркая история: в одной перестрелке погибли боевик и милиционер, Цароев и Исаков. И оказалось, что перед тем у них обоих погибли братья - и каждый пошел мстить, один в боевики, другой в менты. Обычное дело: одного убьют по беспределу ― остальных затягивает. Выяснить, кто убил, всегда можно.
- Как? Все же в масках?
- Ну, у всех же есть родственники  в милиции, а еще больше помогают деньги, любую информацию можно купить. Семьи проводят свое расследование, выясняют подразделение, которое работало в тот день в этом месте. Будет удобный момент ― они придут к любому из этого подразделения, скажут: нашего сына убили или похитили ваши люди. Или ты говоришь, кто это сделал, или мы считаем, что ты тоже виноват…

- Я бы эту войну не стал к мести сводить, - говорит Тимур Акиев, - Это все-таки война идеологий, а месть ее усугубляет. Честно говоря, кто-то из этих ребят, которых власть обидела, - и раньше с подпольем были связаны. Жили дома, никого не убивали – но кто-то пособничал, кто-то сочувствовал, у кого-то родственники воевали. Их забирают – а доказательств вины нет. И вместо того, чтобы нормально, по закону с ними работать, начинают пытать, доводят до ума - чтобы уже автомат в руки и в лес. Хотя, на самом деле, оттуда сложнее отомстить, кому надо. Там человек идет мстить системе, палить в милиционеров без разбору. А в вайнахских законах нет такого, чтобы мстить системе - абречество разве что. В оригинале кровная месть это закон, а сейчас она превращается в беспредел…

В Грозном я встречаюсь со знакомым экспертом (естественно, на условиях анонимности), спрашиваю про кровную месть в современной чеченской реальности.
- С одной стороны, она, как и все прочие наши законы, сейчас мутирует и разваливается. С другой стороны, на нее по-прежнему все завязано. Чтобы понимать происходящее в Чечне, надо представлять, что общество здесь (в отличие от России) очень сильно структурировано. Человек тут осознает себя частью семейных, тейповых структур, это лежит в основе сознания. Но теперь появились силы, перед которыми любая, самая дружная семья беспомощна, как берданка против танка.

То, что у нас сейчас происходит, называют «чеченизацией». Идея была в том, чтобы сделать конфликт внутричеченским. Одному клану, Центорою дали власть над всем обществом. Такого в вайнахской истории никогда не было, и с точки зрения наших законов, это абсолютный нонсенс. Я не думаю, что в Кремле прямо так и задумали - просто Ахмад Кадыров перешел на сторону федералов, на него была сделана ставка. Потом его убили, Путин поставил на Рамзана - а тот стал строить власть, опираясь на родственников. У него другого выбора не было. По нашим понятиям молодой, неграмотный парень не может править стариками - то есть Рамзан априори оказался вне наших законов. Опираться он мог только на силу, жестокость, личную преданность. Если ты кадыровец, ты член клана, ты безнаказан ― вот основа его власти. Приезжают люди в масках, увозят человека и все, 37-й год.

В результате Рамзан заставил народ в свою власть поверить. Конечно, у него были конкуренты, другие кланы, которые перешли к федералам: Ямадаевы, Ясаевы, Байсаровы и т.д. Им не нравилось, что ими управляет Центорой. Но в конце концов Кадыров их разгромил, остался единственным хозяином.

Понятно, что у всех его людей есть кровники, потому что они беспредельничали. Скажем, был терракт против Ахмада Кадырова на празднике в Илисхан-Юрте, погибло много людей Рамзана. На месте взрыва нашли тела двух женщин, сестер из Бачи-Юрта. Сразу по телевизору сказали, что они террористки. Через два дня к ним на похороны ворвались кадыровцы, стали стрелять, убили четверых человек. А потом выяснилось, что взорвал себя совсем другой человек, а эти женщины шли к Кадырову, чтобы попросить найти сына, которого федералы похитили. Кадыровцы, конечно, ездили в Бачи-Юрт, пытались отмазаться. Но их никто не простит - потому что нельзя похороны расстреливать, женщин убивать - даже за дело.

Таких историй тысячи. Сейчас кровники им отомстить не могут - сидят, ждут. Кадыровцы это прекрасно понимают, начинают запугивать: простите нас или мы вас всех перебьем. По адату это категорически запрещено. Кто-то якобы прощает ― хотя цена этого невелика, конечно. А бывает, что убивают всех братьев, чтобы не отомстили.

Но единственное спасение для них - власть. Пока он кадыровец, он живой. Рамзану тоже деваться некуда, он уйти не может, даже если бы хотел. У него столько кровников, что всего рода не хватит, чтобы расквитаться. Разве что в Аргентину всем Центороем. Вон ямадаевцы тоже были отморозками - теперь они на гражданке убойный материал.

Традиционная структура общества рушится. Видели, что у нас по телевизору показывают? Кадыровцы убьют боевика, привозят во двор к родителям, бросают на землю, как собаку – и требуют, чтобы родители от него отреклись. Старики, мать, отец трясутся, говорят в камеру: «Спасибо, что вы его убили, избавили нас от этой проблемы…» Просто трудно смотреть. Кого-то они так запугают, а кто-то, наоборот, в лес уйдет – при нашем-то менталитете. Люди хотят иметь семью, которая защитит их достоинство. Кто идет в кадыровцы, кто в боевики.

У нас сейчас идет мощнейшая промывка мозгов на тему «возврат к традициям». Это основное содержание телевизора после восхвалений Рамзану. Особенно женщинам достается: они должны быть скромными, носить платки. Рамзан постоянно об этом говорит – хотя он сам, своим существованием, больше всех разрушает традиции. Это такая общественная шизофрения, реакция общества на ломку традиционной структуры. Это потребность найти новую почву. Власти соревнуются с боевиками в преданности исламу. Боюсь только, что обыграть боевиков на этом поле невозможно - а получается безобразный мутант. Ислам, как и российские порядки, – это инструмент глобализации. И вот между этими моделями глобализации колбасит наш маленький мир.

***
Я ночую у приятеля на окраине Грозного. Это последняя улица, дальше ― поля и предгорья. Я выхожу проветриться на изрытое воронками поле. Закат вырезал из картона мягкий силуэт предгорий, светятся далекие огоньки домов, невидимые пацаны в темноте продолжают гонять в футбол. И вдруг я чувствую Историю, под сапоги которой попала эта земля. Вспоминаю симпатичных стариков, умеющих при помощи тончайшей дипломатии мирить враждующие роды. И думаю, как жаль, что нет стариков, способных помирить Россию, Америку, Исламский Мир, все эти большие семьи, обезумевшие от своей величины и силы.

 

Взято из журнала "Русский репортёр"

0
2054
Комментарии
Комментарии загружаются. Пожалуйста, подождите